воскресенье, 6 августа 2017 г.

*

Публикация текстов из цикла "Новый Мир" приостановлена.
На время или навсегда.

Это - ответ на действия второго автора проекта, Mervyn C. Quant. В проекте "Новый Мир" она участвовала под псевдонимом "Рейна Берджи".

В тексте "История одного соавторства" я рассказываю о причинах моего решения.

С огромным сожалением я также вынуждена сообщить, что часть уже опубликованных текстов я удалю в ночь с 6 на 7 августа 2017 года.

Это тексты:

Как тают облака - удалено 07.08.2017 01:36
След на воде - удалено 07.08.2017 01:38
Из текстов Прокси 176 - удалено 07.08.2017 01:34

Текст "Новый август" уже удален, так как автор публиковала его в 2014 году на другом ресурсе под другим названием.

Стихи в тексте "Серьезные разговоры о снах и цветах" представляли собой весьма вольный поэтический перевод первых строф текста песни Winterwalk из альбома Pathways Феликса Марка. В своих требованиях Mervyn C. Quant об этом умолчала.

Этот текст - "Серьезные разговоры о снах и цветах" - более, чем на половину состоит из отредактированных фрагментов моих писем и будет восстановлен, когда я решу, чем и как заменить стихотворную вставку.


Гэлио / Gaell
6 августа 2017

вторник, 11 июля 2017 г.

Знать слишком много

1.

в норме частицы
моего существа
неделимого более на
организм и сознание
рассеяны по всему
Мировому Океану
ныне составляющему, как известно
семь десятых планеты Земля
видеть, слышать, обонять и осязать
почти всё существующее
(вернее, нежели я сама)
поначалу, признаться, было несколько
утомительно
первое время я даже думала — лучше бы
мой последний и наиболее занимательный
эксперимент пошёл не так
и рассеянный в толще морской воды ультрафиолет
послуживший катализатором финального превращения
распылил меня на более мелкодисперсные
и менее устойчивые частицы
не способные более собраться
в подобие антропоморфного создания
в любой точке государства Новый Мир
имеющей доступ к постоянному природному водоёму

Святой и воин

1.

Светловолосая женщина в белом платье, нервно озираясь, выходит из темноты технологической зоны чужого купола — в темноту жилой зоны.

Вернее сказать — весьма условно жилой: во всём огромном городе пусто, темно и тихо, лишь у западной границы, над бункером, стоит высокое... скорее сооружение, чем здание. Тысячи тонких стальных пластин скреплены между собой так, что между ними остаются — заметные промежутки. Сейчас, в темноте, здание кажется — массивной, вросшей в брусчатку католической церковью. Но женщина знает: когда Прокси Вацлав выйдет наружу и воздух заполнят мириады иллюзорных блуждающих огней, — церковь начнёт казаться прозрачным карточным домиком, готовым вот-вот обрушиться.

Поэтому она опускает взгляд. И молча ждёт.

— Здравствуй, Монада.

Женщина вздрагивает — и понимает: она, как всегда, не может себе ответить, что же встретило её первым. Голос Прокси Вацлава — или всё-таки свет.

— В последнее время ты приходишь всё чаще, — тихо и ровно продолжает Вацлав. — Что-то случилось?

— Я... кажется, устала, — Монада несмело поднимает глаза — на человека, одетого в глухой чёрный балахон, крепкого, темноволосого и сероглазого. — А у тебя мне... Хорошо отдыхается. Тут... безопасно.

— Другие, помню, говорили — страшно, — Вацлав усмехается и поворачивается к пустому дверному проёму. — Пойдём.

— Он просто... слишком впечатлительный. Прокси Первый, — Монада опускает голову, волнистые волосы падают на лицо. — Прости его.

— Уже, — почти весело отвечает Вацлав, останавливаясь в центре пустого зала церкви. — Я правильно понял — ты хочешь рассказать именно о нём? Можешь считать, что функцию исповедника мне... тоже выдали. Ни одно твоё слово не покинет этот купол.

— Да. Но перед этим... Вацлав, я всё хотела спросить тебя, — Монада широко обводит рукой зал. — Это же... не твои проектные данные. Зачем?..

— Прокси Филипп ушёл к Илоне, — рассеянно отвечает Вацлав. — Совсем. Он был моим другом — и я пообещал его помнить.

— Эгон? Прогрессор Эгон! — взволнованный, умоляющий женский голос зазвенел над самым ухом. Эгон Прокси из Нового мира недоуменно разлепил глаза — и увидел молоденькую стюардессу, трясущую его за плечо. — Просыпайтесь, пожалуйста, просыпайтесь!

Большой ветер

1.

У Бэнтэн в причёске — две длинных заколки, украшенных стеклянными подвесками в виде ярко-рыжего физалиса, такого рыжего, что я сразу вспоминаю тебя. И улыбаюсь невольно. Ты спишь ещё, наверное, — разметался на моей кровати в позе морской звезды. И ты ещё удивляешься, почему я всё время просыпаюсь первой!

— Селки, ты... Как тебе не страшно? — ляпает Бэнтэн и смущённо замолкает.

Если меня сейчас спросить: «Селки, что самого страшного ты в жизни видела?» — я честно отвечу: твоё жутко бледное лицо с плотно сомкнутыми рыжими ресницами, такое... безжизненное. В тот вечер мне на мгновение даже показалось, что —

Нет, я даже думать об этом не буду.

Уши у Бэнтэн оттопыренные, как всегда. И красные. От ветра-то. Сегодня большой ветер, и завтра тоже будет, и послезавтра. Холодно и солнечно. Совсем октябрь.

— То есть, ты, Селки, хочешь сказать, что у вас с Мервином всё серьёзно? — озадаченно спрашивает она. И смотрит своими узкими глазами мне в переносицу. Оч-чень озабоченно.

Её явно подмывает спросить «но как?!» И — я знаю, что она не спросит.

Потому что я про неё и Торвальда этого тоже не спросила, и она об этом помнит. Греет руки о бумажный стаканчик с горячим шоколадом, передёргивает плечами.

Плети дикого винограда с алыми листьями бьются о стены и окна беседки в парке. Совершенно сумасшедший ветер.

понедельник, 10 июля 2017 г.

Башня и попугай

1.

Винсент и Герберт Мортимер неспешно шли через длинную анфиладу первого этажа Северного филиала НИИ Накао. Стук их шагов отдавался эхом, разносясь по всем помещениям. Герберт Мортимер никогда не признавался в том, что любил это место отнюдь не потому, что именно в этих сквозных зальчиках происходили все самые интересные научные конференции. А потому, что оно было эстетически привлекательно.

«Впрочем, кажется, отец всегда об этом догадывался», — Герберт Мортимер скосил глаза на Винсента, неспешно потягивающего кофе на ходу из большой чашки, и чуть улыбнулся.

— Похоже, папа, сегодня я уже готов признаться в одной ужасной вещи, — сказал Герберт Мортимер. Свой кофе он уже допил — и теперь бережно прижимал к груди фарфоровую чашку с ручкой-змейкой. Расписанную зловеще ощеренными изумрудными змеищами, больше походившими на небольших драконов.

— Ты прощаешь мне то, что я предпочитаю серийную кружку в красный горошек этим... результатам нового увлечения Цилиня? — улыбнулся Винсент.

— Никогда, — чопорно поджал губы Герберт Мортимер. — Нет, папа. Я, кажется, нашёл в себе явную точку соприкосновения с Тео.

— Да что ты говоришь? — Винсент изумлённо поднял брови и засмеялся.

— Я неудержимо хочу поспорить с тобой на желание. Что Мервин и в этот раз не осилит признаться Селки в любви.

— Знаешь, Морт, — задумчиво вздохнул Винсент, останавливаясь у двери лаборатории, — не буду я с тобой спорить. Я не люблю заведомо проигрышные пари.

Герберт Мортимер неопределённо хмыкнул — и открыл дверь.

Профессор в черном мундире

1.

Посредник: Морт, дорогой, здравствуй. напоминаю, что через неделю у 28-го выпуска начинается первый осенний семестр и предмет «Наука о Прокси». мы тебя ждём.
Mr. Snape: папа.
Mr. Snape: я преподаю науку о Прокси уже сто лет. ок, 98. и никогда не забываю вносить дела в ежедневник.
Mr. Snape: мне — уже можно не напоминать.
Посредник: ну извини : )

Адресат покинул чат. Ваше сообщение сохранено и будет доставлено.

— По-моему, пап, он злится на тебя, — вздохнула Айрис, уселась у зеркала и стала переплетать длинную чёрную косу.

— За что? — удивился Винсент, наливая себе вторую чашку мятного чаю.

— За то, что ты постоянно напоминаешь ему об его оплошности. Единственной за почти сто лет преподавания.

— Во-первых, не постоянно, а второй раз за двадцать лет, — возразил Винсент. — Во-вторых, я знаю, с какой ужасной силой Морт забивает свою жизнь делами!

— Да я-то понимаю, — с досадой ответила Айрис, завязывая на конце косы серебристую резинку. — Я даже пыталась ему объяснить. Но... знаешь, попытайся-ка сам ему что-нибудь объяснить, а?

— М-да, — пробурчал Винсент, допивая чай. — С Мортом иногда бывает трудно.

пятница, 28 апреля 2017 г.

Самое честное

1.

и когда бывшее
сердце старой Валенсии разлетается
в пыль под ударной волной
когда мой воспитанник рушится
на колени и закрывает лицо руками
кажется что
нежное скромное
лживое лицо Эстер Баррето
(опущенные длинные ресницы
белый косой пробор в идеально уложенных чёрных волнах
розочка у виска)
корчится от боли
кажется что
Фрэнсис Кантораль прикрывает глаза и
устало вздыхает

(а потом я стою и не вижу как бело-голубой огонь обращает картонные лица в пепел)

Когда усилился ветер

Снег пошёл в пять утра. Сперва он был очень крупным, очень медленным — и неуместно-торжественным. После, когда усилился ветер, — стал мелким и суетливым. И летел, казалось, вверх, от белой земли — к белому небу, унося c собой по бесконечной спирали — особняк Уилла Б. Гуда Второго, и город Колесо Фортуны, и всю планету.

Уилл Б. Гуд Второй сидел за столом на кухне — и вот уже четвёртый час пил кофе, кружку за кружкой. И думал, что стоило бы — задёрнуть шторы. Хотя бы затем, чтобы не видеть своего отражения в оконном стекле. Сперва, в густо-синих сумерках раннего утра, — чёткого и явственного. Теперь, в метельном полумраке, — прозрачного и смазанного.

Чертовски похожего на Уилла Б. Гуда Первого из Смайлленда.

— Вы опять не спите, Билли, — Луиза из Джопарди стояла на пороге, очень спокойная и очень... усталая? Коричневый капюшон съехал почти на макушку — и разделённые на прямой пробор светлые волосы чуть растрепались. Раньше Луиза не позволяла себе — ни малейшего беспорядка во внешности.

Билли пожал плечами — и уставился в кофе. Видеть не в кондициях ещё и Луизу — было выше его сил.

Ветер осенних дней

1.

Ветер дует, большой ветер поздней осени.

Кажется, что я вижу: там, на окраине города чёрная вода взбирается по опорам моста. Вывернутые наизнанку огни фонарей дрожат на её поверхности — никак не утонут.

О смерти старого времени ты говорил: осень прежнего мира. Мы знали: однажды осень накроет и Новый Мир. Но никогда не хотели об этом думать.

В первые сутки твоей болезни Донов и Марсия мне разрешали с тобой сидеть. Просыпаясь, ты говорил: «Мерв, ты снова не спал? Тебе пора отдохнуть». И я врал, что совсем не устал. На самом деле я совсем не хотел возвращаться к себе и — сначала слышать, как стучат по крыше ветви облетающей сливы, а потом засыпать — и видеть чужие сны. Белокурую женщину, которая плачет и целует мне руки, и говорит: «Пожалуйста, Прокси Первый, прошу, пожалуйста, позволь мне тебя спасти своею любовью!» (Я отвечал: меня зовут Эрго Прокси.) Я думал, что это — страшно. Я ошибался. Страшнее было, когда я, почти проснувшись, увидел — смутно — в утреннем полумраке, как надо мной склоняется чьё-то лицо. Глаза — синее неба Нового Мира. И как я — в странной, почти безумной надежде — на грани чужого сна — зову её: «Рил?» Потом я понял (а может, это — ты — понял?), что это — Донов. Похожий. Так — страшно — похожий. В последний раз я так долго и стрёмно ревел, когда мне было — дай Создатели памяти — восемь.

Когда эти слёзы кончились, я перевернул свой ключ. Вспомнил, как долго думал — что на нём выбить: модель атома гелия — или формулу эквивалентности массы и энергии. Выбрал атом. Скорость света, — подумал я. Конечно же, скорость света. Фундаментальная физическая постоянная. В этом мире, который накрыло осенью, сумраком, ветром, — хотя бы кто-то один должен продолжать оставаться константой.

среда, 26 апреля 2017 г.

Хроники лаборатории

1.

— Это невыносимо. Минди, ты слышишь меня? Это решительно невыносимо!

Мелинда Хенсли из Москвы промолчала. Угрюмо и скептически покосилась на коллегу, сосредоточенно прореживающего густую жёсткую чёлку канцелярскими ножницами. Поёжилась, поймав свой же взгляд в зеркальном отражении: худющая низкорослая девица с длинной шеей — и совсем короткой, почти армейской стрижкой, выкрашенной в тёмно-вишнёвый цвет. Волосы а-ля Эрго Прокси никогда не выходили из моды. Правда, поставить их правильным каноническим дыбом у Минди никогда не получалось: слишком мягкие.

Коллега — Марис Кнабе из Латголы — трагически поджал губы. И продолжил выстригать из шевелюры ярко-алые клочки, падающие на снежно-белый лабораторный халат.

— Минди. Я не понимаю, что — с этим — делать. Они всё равно завиваются! И торчат! Может, опять под машинку? У тебя же машинка с собой?

Мелинда закрыла лицо рукой. Она... наверное, понимала Мариса. И сочувствовала ему. И не только потому, что сама потратила уйму лет на то, чтобы подобрать себе подходящую стрижку. В конце концов, механические люди Мары Прокси всегда отличались... своеобразным дизайном. Марис был — самым своеобразным из них. Обычно сумпурни щеголяли тупоносыми собачьими головами. Но Марис, личный антураж и, если верить слухам, шпион Мары, просто не мог быть — обычным авторейвом. Поэтому Мара использовала для его создания проектные данные авторейва-тэнгу, которые ей подарила одна из ближайших приятельниц — Яо-Химэ.